humaneporn: Журнал человеческого порно

Я тебя забираю

2009-07-08T22:27:00+04:00

— ...И когда он это сказал, я как-то расклеилась сразу вся. Тут вроде первый поцелуй намечается (ну, первый настоящий), каждый жест, каждый взгляд, ну, понятно, да? — а я уткнулась в него и реву. Из носа течёт, губы дрожат, сказать ничего не могу, только вот это — ыыы, ыыы, — он так посмотрел, не как на пациента, и не как на собаку, а просто, вот так посмотрел: я тебя забираю. И поехали к нему.

И в автобусе тоже — то его губы на виске, то стыдно до смерти за морду зарёванную, то вообще не понимаю: ну куда ты едешь, дура? И поверх всего этого — я же не сказала ещё, да? — возбуждение. Дикое. Просто спасение, что всего три остановки всё это продолжалось.

Дальше — улочка, двор, дом, подъезд, лестница, этаж — голова отключена вообще: просто он меня забрал, привёл к себе, в обычную какую-то квартиру, закрыл дверь и стал раздевать. Прямо в прихожей, на словах «всё, пришли» — присел, расшнуровал один кроссовок и другой, снял их; снял носки и сложил их в кроссовки; расстегнул джинсы и стянул их, сложил, положил на тумбочку; расстегнул и снял браслет с ноги, стянул трусики, продолжая всё это аккуратно складывать. Вставая — только один нежный жест (а так всё — не то, чтобы по-деловому, но — спокойно, как свойственное этой ситуации, а я стою и шмыгаю носом, и пытаюсь отдышаться, как будто проплыла стометровку), один жест — губами тронул живот, ниже футболки, выше лобка.

Встал передо мной, снял с рук всё: кольцо, браслет, даже ту феньку верёвочную, которую я уже месяц не могла развязать. Стянул футболку, расстегнул и снял лифчик — почти не касаясь кожи, только одежды, цепочку с шеи, всё сложил в прихожей. Там всё и оставалось до утра, когда он также аккуратно всё на меня надел: кольцо, браслеты, цепочку, лифчик, футболку, трусики, джинсы, носки, кроссовки.

И только после этого взял за руку и до следующего утра уже не отпускал меня — в комнате, на кухне, в душе (да, и в туалете) — или держал за руку, или... В комнате усадил в кресло и стал меня — трогать. Руками. Везде. Вот ничего не пропустил, просто бродил пальцами — щиколотки, пятки, под коленками, ключицы, соски, под грудью, под лопатками, на пояснице, под поясницей, и все эти глупости — «маленькая моя», и «всё хорошо», одна рука за ухом, другая трогает клитор, и всё вместе так щекотно, что я и плачу, и смеюсь, двумя пальцами входит неглубоко совсем, и всё трогает вдоль шеи, под затылком (как везде дотягиваться умудрился? ну везде, везде) а потом легоооонько так — можно было и не заметить — прикасается к анусу, и я ТУТ ЖЕ кончаю (а он сразу руки убрал и только той, мокрой, мои пальцы сжал) тоже так легооооонько, с таким звуком, точно пытаюсь удержаться от смеха, не знаю уж, что он там подумал.

Ну, тогда я смущаюсь, конечно, ужасно — представь, сижу голая у него дома, только что кончила, а до того полчаса слова нормально сказать не могла, а до того — рыдала, как дура, а он стоит передо мной и молчит, и просто держит меня за руку, а я даже глаза на него не могу поднять. От смущения расстегнула ему джинсы, он, слава богу, был возбуждён, а то бы я там просто умерла, потому что всё, что я могла сделать умного — это просто потянуть вниз его трусы и взять его в рот. И только тогда начала приходить в себя. А когда с него упали джинсы, и я обхватила его талию одной рукой (за другую он держался) и кончиком носа почувствовала его живот — уже точно стало легко. И он молодец — когда кончил, чмокнул меня в этот самый нос и сказал что-то шутливое (ну, глупость, опять же, вроде «один-один, но это только передышка!») и тогда я сама уже почувствовала: всё, всё хорошо. Всё правильно.

И показалось, что я первый раз за день смогла нормально выдохнуть. И опять вдохнуть. Поэтому дальше сложно как-то подряд рассказывать, хоть это и было только начало — от прочего остались только пузырьки какие-то. Ужинали овощами, хлебом, сыром, валялись, смеялись, музыка, вино — вроде как романтика, ну мы как-то хихикали всё время, дразнились, играли, кошку облили вином (нечего в постели путаться) — у меня оргазмов было ещё штук пять: у меня-то! До смешного: валяемся, он подпевает Уотерсу, я хихикаю (а он во мне почти всё время оставался), чувствую — кончаю. Анекдот просто.

Голосовать за историю и комментировать её »

Никто не умер

2009-07-16T22:46:00+04:00

Она: Летним утром вышла за хлебом и молоком. Утро было раннее, поэтому прозрачное насквозь, хлеб был свежий и с корочкой (уже надломила), брусчатка была округлой под тонкой подошвой босоножек. На эту брусчатку она и упала, когда всё началось.

Он: Понял, что сейчас начнётся, и тут увидел эту дуру, в её бессмысленном платье и босоножках, приторно летнюю и безобразно гражданскую. Успел повалить её на брусчатку за пару секунд до того, как в витрину магазина ёбнуло крупнокалиберным, осыпав лежащих пылью и битым стеклом.

Она: Услышала грохот, ощутила боль и навалившуюся тяжесть, успела глупо подумать «Вот на что похожа смерть». Смерть оказалась неожиданно мягкой, ёрзающей, только упиралась чем-то железным в плечо и поясницу. Прогрохотала над ухом.

Он: Оценил позицию. Ближайших он снял, поваленный мусорный бак удачно прикрывал от подбиравшихся с дальнего конца улицы. Но отползти от бака было некуда, ещё и дура под ним как-то странно дёргалась. Он стряхнул с неё осколки, наклонился к уху: «Живая?» Она: «В спину больно. И в плечо. И коленку разбила» — и хныкнула. Скорее капризно, чем от боли. Он: «Терпи, дура! И не двигайся, поняла?» — шёпотом, грубее, чем нужно, и придавил её сильнее (что-то приближалось), но всё же что-то такое сделал на поясе, что давить перестало, и автомат от её уха чуть подвинул, поёрзал ещё поверх, утверждая своё право вдавливать её в брусчатку, укрывая камуфляжем. Ноги у неё были неудобно раздвинуты, и платье сбилось почти до пояса.

Она: Взвизгнула от ещё одной очереди над ухом. Он: «Молчи, сука, молчи!» — неловко потянулся в подсумок за другим магазином — «Потерпи, выберемся» — магазин выскользнул и упал ей на ногу. Она: Молча вздрогнула и попыталась ещё отодвинуть ногу в сторону. Он: потянулся за магазином, увидел её белые, неимоверно белые трусики, с одной стороны они совсем забились между ягодиц. Опять ёбнуло чем-то крупнокалиберным (неясно куда, ветер бросил на них пачку листьев), он увидел, что сжимает ладонью магазин и внутреннюю часть её бедра. Перезарядил, а освободившуюся руку вжал внутренним ребром ладони ей между ног. «Спокойно-спокойно. Никто не умрёт. Никто не... Блядь!» Четыре короткие очереди.

Она: Пытается поднять голову, осмотреться. Он: кладёт руку ей на затылок, прижимая щекой к асфальту. «Нормально, живые ещё, живые», не думая, опускает руку, матюкаясь, расстёгивает пуговицы ширинки, сдвигает её трусики в сторону и торопливо тыкается в открывшееся сначала пальцами, даже с какой-то нежностью. Она: Вздрагивает и молчит (он сказал молчать). Что-то грохочет. Что-то прижимается между ног. Он: Медленно бесшумно сдвигается, приставляет член к её губам, надавливает. Она: Вся напрягается от боли. Руку просовывает себе между ног, развигает там всё, чтобы он не так болезненно входил. Беззвучно плачет.

Он: Медленно вдвигается в неё до упора. Замирает. Переводит рычажок, целится, несколько раз стреляет одиночными. Замирает. Она: Начинает всхлипывать. Он: Зажимает ей рот рукой, прижимает её голову к камням. «Тихо, тихо. Слышишь — тихо?» Она: Закусывает край его ладони. Действительно, тихо — первый раз с того момента, как началось. Между ног всё очень занято им.

Он: Начинает раскачиваться, приговаривая «Тсс... Тихо. Только тихо. Сейчас они попрут. Сейчас...» Раскачивается в ней, слегка покачивает руку у неё во рту, в которую она небольно вгрызается, покачивает мушкой автомата. Начинает резко двигать вперёд тазом. Под собой чувствует, как она то напрягает, то расслабляет ягодицы. Она: Чувствует голой кожей его жёсткие штаны, грудью — брусчатку (один сосок трётся в желобе между двумя камнями), внутри пульсацию, во рту неприятный привкус. Ждёт взрыва.

Он: слышит шум в дальнем конце улицы. Выдёргивает руку у неё изо рта и очень больно сжимает её ягодицу. Она: Вдруг хрипло и отчаянно, очень громко, вбирает воздух и так сильно подаётся к нему задом, что чуть не стряхивает. Её вдох резко бьётся о стены, по улице быстро приближаются. Он: Думает «Вот теперь нам пиздец. Пиздец!», выдёргивает из неё член, обхватывает обеими руками автомат и садит в приближающееся: быстро, зло, чётко, не целясь, продолжая кончать на камни между её ног. Всё вокруг рвётся, их заносит пылью, осколками, листьями, мусором, вещами.

Когда наступила тишина и он обмяк на ней, она всё же расплакалась по-настоящему. Он лежал, уронив автомат, положив щёку на её щёку. Потом сказал:

— Ничего, эй, слышишь, ничего. Никто не умер.

Голосовать за историю и комментировать её »

Маленькая храбрая женщина

2009-07-29T22:28:00+04:00

Она встретилась мне в долгом международном автобусе, отправившемся из *** в шесть вечера десятого октября. У неё было место 33, у меня — 34 («Внимание! Нечётные места расположены у окна, чётные — у прохода.»). Молча глянула на меня с улыбкой, пока я сверял номер места с билетом и усаживался; потом отвернулась к окну. Мальчишеское лицо, коротко стриженные каштановые волосы, зато грудь заметная и под синим плащом, а когда она расстегнула его — соски проступили сквозь тонкий свитер: от ещё незакрытой двери вдоль автобуса тянуло холодом.

Совершенно игнорировала нехитрые автобусные телерадости — наушники в уши, глаза — за окно, в осеннюю Польшу. В 21:05 телевизор потух и свет в салоне приглушили: детское время, спи, турист. В 21:38 у неё села батарейка в плеере. У меня был запас в кармане куртки, но я отчего-то протянул ей не батарейки, а один из своих наушников — моя дорожно-рок-н-рольная смесь как нельзя лучше ложилась на этот вечер и дорогу. В начале одиннадцатого оказалось, что её зовут Яна, а меня — Саша. Три слова в час, обо всём — кто, что, книги-фильмы — и ни о чём: ни город, ни работа, ни конечный пункт путешествия. Время ночное, автобус спит, музыка подходит, шутки смешат обоих — и нормально.

Хорошая девочка, заведомо несбывшаяся близость, скрипка и ударные, все хорошие. Невидимое напряжение. «— Чего ты ищешь? — Пёстрых ощущений. Пёстрых. Такого почти невозможного, но безопасного. — И находишь? — Иногда. — Например?» — вот так. Я всегда задаю на один вопрос больше, чем нужно. Она не ответит: это против правил игры в «понимаем с полуслова». Она и не ответила. А сказала вот что: «Давай помастурбируем вместе». «— Прямо сейчас? — А что? Все спят» — и, глядя на меня вопросительно, приподняла свитер и расстегнула несколько пуговиц на джинсах (стало видно кусочек бледно-жёлтых трусиков с какой-то мультяшной птицей).

Не могу сказать, что я задумался или засомневался. В конце концов, если ей подходит моя музыка, почему мне не подойдут её пёстрые ощущения? Скорее тут требовалось решиться и не оказаться при этом дураком, как в детском споре «на слабо» — поэтому, уже кивнув «Хорошо», ещё несколько секунд сидел, просто положив руки на ширинку и смотрел, как она стягивает джинсы вместе с трусиками до щиколоток, перекладывает плащ, чтобы прикрыть колени (и быстро прикрыть остальное в случае чего), лобок у неё подбрит до узкой полоски длинных нестриженых завитков, раздвигает колени — и всё это глядя прямо на меня с вот той самой «на слабо» улыбкой. Тогда и я расстегнул джинсы и стянул их и трусы до колен, по её примеру бросил куртку на колени, полуразвернулся, прикрывая нас от соседей через проход.

Я был уже полувозбуждён, она, наверное, тоже, но некоторое время сидела, положив руки по обе стороны лобка — затягивала «прелюдию», я тоже ничего и не делал, смотрел ей между ног и чувствовал, как её взгляд перетекает по моему лицу. Половые губы у неё были без волос, и мне казалось, что я вижу, как они набухают и расходятся в стороны. Она сдвинула одну руку и положила ладонь поверх лобка, кончик среднего пальца утопила между губ и стала двигать им влево-вправо. Я оторвался от этого зрелища, чтобы улыбнуться ей и в свою очередь положил руку поверх члена.

Через несколько минут я почти оправился от микроинсульта, стал замечать смену песен в плеере, и замечать, что её палец шевелится в такт музыке, и замечать, что у неё тоже изменился тембр голоса (да, не молчать же? — какие-то шутки, что-то про детство, я, кажется, пошутил-таки про «слабо», она поняла). Потом словно открылось второе дыхание — стало совсем легко, я просто двигал рукой вверх-вниз, иногда приостанавливался, улыбался ей, видел, как торчат соски под серым свитером, и как вторая её рука под этим свитером сначала легла на живот, потом поднялась под правую грудь, потом два пальца сошлись на соске. В автобусе притушили почти весь свет, но за окном поплыл какой-то сонный город, мы на пару минут оба уставились туда, и краем глаза я видел, как в полутьме автобуса по её телу запрыгали пятна света, а рука, лежавшая на лобке, на несколько секунд скользнула ниже, в следующем движении — с вслхлюпом — обозначились костяшки кисти, она обернулась, ухмыльнулась и снова подняла руку повыше (в проблеске следующего фонаря средний и указательный пальцы мокро блеснули). «— Красивый город. — Угу. Знать бы, какой. — Неважно.»

На выезде из города кто-то сонный, чертыхаясь, протопал по проходу к туалету — мы еле успели прикрытьсяи зачем-то прикинулись спящими. В ожидании, пока попутчик вернётся на место, я из-под прикрытого века наблюдал, как шевелится её плащ в районе лобка — и ухмыльнулся, заметив, что край куртки не прикрыл её голые коленки. В автобусе снова «безопасно», куртки сдвинуты, она кладёт обе руки на внутренние стороны бёдер, и широко раздвигает ноги (правое колено касается моего, я неподвижен, притворяясь деталью интерьера автобуса, только рука двигается вверх-вниз, всматриваюсь в её живот, лобок, ниже — рассмотреть бы что-то, что?), потом кладёт обе руки в промежность, одна поверх другой (снова хлюп), улыбается мне: «Вообще-то не думала, что ты согласишься. — Смешно получилось, да? — Ага. Кончим вместе?» «Давай. Командуй» — не без ехидства соглашаюсь: она уже совсем рассеяно смотрит мимо меня.

Но она кивает, улыбается, закусывает губу, мне видно только, как двигаются обе её ладони: как сложенные крылья, которые только что прилетевшая птица пытается уложить поудобнее. Через минуту-другую её руки останавливаются, взгляд сосредотачивается на мне «ну что, даже жалко заканчивать, да?» Киваю, смотрю на неё с нежностью: отчаянное существо, себе на уме. Боковым зрением вижу, как напрягаются её кисти (обидно что боковым, но лицо её сейчас видеть важнее), таз отрывается от кресла, тело, от коленей до шеи, вытягивается в прямую, плащ соскальзывает на пол, но она, не отворачиваясь, смотрит на меня и не закрывает глаза.

Голосовать за историю и комментировать её »

Live Rock

2009-09-02T16:05:05+04:00

...Во время третьей песни охранники стали теснить толпу назад, а оттуда напирали. Волны энергии пёрли со сцены, швыряли людей в толпе друг против друга, сжимали несжимаемое, смешивали мотивы и мелодии, и — крик. Чтобы услышать свой голос в толпе, на концерте — надо кричать, вытянув всё тело в струну, вверх и вперёд — к сцене, вот я, вот же я! живая, живая, живая!

Пронизанная ритмом, разрываясь от крика, почувствовала, что кто-то касается её бедра — своим. Кто-то, стоящий сзади, и двигающийся в том же ритме. Как бы ни перемещалась толпа, рядом оставалось это бедро (и голос, который, кажется, уже можно было отличить в окружающем крике), прикасаясь не навязчиво, но очевидно: «да, это я. я есть. живой, живой, живой. а ты?» Полуобернулась на припеве, как бы не на него, куда-то в зал, — поёт, вытянув длинное горло, очень высокий (хотя и сама видит сцену поверх голов), худой, в джинсе, в щетине, странный до уродства.

Закричала следующую песню, но как-то уже по-другому: вместе, ощущая его уже не только бедром, но и плечом, подалась немного назад — эй, я тебя заметила, за пару следующий песен он оказался прямо за спиной — она сдвинулась влево ли, он ли вправо, перемешалась ли толпа, но теперь слышала его голос не столько ушами, сколько прямой вибрацией лёгких-в-лёгкие, сквозь спину.

А те, на сцене, заиграли такое, что токи ритма и алкоголя усилились многократно и заставили вжаться в него всем телом и почувствовать наконец по обеим сторонам тела его руки, пока просто протянутые вдоль неё, как будто в толпе так прижали; и почти сразу — над ягодицами почувствовать, как он прижимается к ней уже по-настоящему, и ещё подыграть — двинула своим телом, вдоль его тела, убедить, да: это не ошибка, не случайность. Рок со сцены, крик, действие превратились в инфразвук: уши ничего уже не могли разобрать, только вздрагивало тело, состоящее из лёгких, горла — и, вот, точек контакта с ним.

А потом — чёрный город, охрипшие голоса, которыми они обсуждали концерт, оглушённые уши, заплетающиеся ноги: шли в обнимку и были похожи не на пару, а на солдат, выбравшихся с поля боя. Он был и правда охуенно странный: нормальные не делают такого, по крайней мере — со случайно встреченной. Гладил затылок, потом почти больно прихватывал волосы и тянул голову назад, обхватывал ртом шею. Языком залезал в уши, а рукой — под джинсы, под трусики, но сбоку, по бедру, так что джинсы больно врезались в промежность — и поверх этого больно положил другую руку. Зажала его руку ногами — и чего-то захотелось так сильно, остро и безбашенно, что уехали к нему на первом же такси.

В ночном такси он медленно водил одним пальцем по всем впадинам тела, не прикрытым одеждой: ладони, под локтями, подмышками, над ключицами, под подбородком, ниже короткого топа — в пупке, и, вытащив её ногу из кеда — во впадине подошвы.

Ехали так долго, что чувствовала уже дикую тяжесть внизу живота, и от возбуждения, и от выпитого пива, а в голове чувствовала восторг и невесомость, как внутри шарика с гелием. Так долго, что в частном секторе на окраине оказалось пусто и тихо как в космосе. Так долго, что почти удалось сдержаться: но потом он ещё открывал калитку, искал ключи, вскрывал бесконечные замки, и крышу сорвало окончательно, зажала его руку между ног — как там, в парке — и обмочилась с восторгом, с полустоном, согнувшись почти вдвое, и вжимая все три руки — две свои, одну его — казалось, куда-то вглубь себя, откуда текло и текло тёплое.

Стала такой же странной, как он — войдя в дом, конечно запросто сняла всё мокрое, в одном топе (отчего ощущала себя более голой, чем без всего) уселась на пол — деревянный, тёплый пол, в доме почти ничего не было. А он вдруг стал совсем другой: нежный, заботливый, почти не странный, её джинсы, трусики и кеды унёс в ванную и там, видимо, сразу застирал; предлагал свою одежду взамен, но не только не прикрылась, но и сидела, широко расставив колени: гелий ещё не выветрился из головы, воздушный шарик летел.

Поставил на пол какие-то вино, сыр, хлеб — сидели, словно уже после всего, усталые, милые, расслабленные, легко болтали, ночь проходила. А потом он наклонился вперёд, протянул руки — и одним движением, взяв её за пятки, опрокинул на спину и обхватил всё между её ног широко раскрытым ртом. И что-то там такое происходило, ей непонятное, словно к вагине прижалось что-то симметричное, идеально подходящее, танцующее на клиторе и медленно пульсирующее по всей поверхности половых губ одновремено, и только напротив входа оставалась тёплая пустота — живая, живая, живая, хочу заполниться, сейчас!

Потянула его вверх, на себя — так же, как он её, за волосы на затылке, расстегнула джинсы (а он всё держал её ступни, так что колени оказались чуть не возле ушей) и член сразу направила в себя — а он задержался у входа, застыл в невозможной позе: на широко раздвинутых коленях, наклонившись над ней, до боли сжав её ноги. И несколько мгновений чувствовала, как его головка про-скаль-зы-ва-ет в неё, словно под действием одной только силы тяжести, а не сознательного движения.

Потом он был в ней, как-то двигался, почти не меняя позы, заполнял, заполнял — но это оказалось совсем недолго, клёво, долгожданно, но недолго, кажется, всего пара движений, и она стала кончать, он держал за ступни крепко, не давал ей свести бёдра, и когда на излёте она открыла глаза — оказалось, внимательно смотрел, улыбался и смотрел внимательно, а вот когда она открыла глаза, тогда только резко вышел из неё.

Одновременно: увидела, как её накрывает первая струя его спермы, и почувствовала, что под ней растекается лужа, промачиваю последнюю сухую одёжку — это он, наклоняясь к ней, опрокинул на пол бутылку вина.

Наутро в доме было прохладно и весь пух на её теле стоял дыбом.

Голосовать за историю и комментировать её »

Тихие игры

2009-09-18T16:05:05+04:00

Получилось так, что Олеся была самый лучший в мире боевой товарищ. Это, и ещё то, что у нас был общий детский секретик — вот и причина, что я поехала, даже не спрашивая куда. Так бывает, такая простая сверка двух разных организмов: старый милый товарищ, на которого последние пару лет всё не хватало времени (вычтем невнимательные встречи в забитых кофейнях, десяток поздравительных мейлов и дружелюбное радиомолчание в аське)... А потом просто едешь с этим человеком в поезде.

А потом едешь с этим человеком в плацкарте, пьёшь вино, впереди — неделя в общей съёмной комнате крымского городка. И тут остаётся только два варианта: или через полчаса, много — полдня, приходится признать, что друзьям детства свойственно вырастать чужаками, либо — вино правильное, смеёшься легко и беспрерывно, и всё-то общее, от размера обуви до сладкого стыда детских секретов. О которых не говорят, но очень хорошо помнят, как оказалось — и я помню, и тем более Олеся.

«Было ужасно стыдно», — вот что думает Олеся/я, засыпая на своей нижней полке, откуда не видно окна. «Было ужасно круто», — вот что думаю я/Олеся, пока во взгляде растворяется внешняя темнота, видимая с полки верхней. «Интересно, что будет теперь?» — вот что мы думаем.

Раньше — в двенадцать, в тринадцать, в пятнадцать, да, удивительно долго — мы никогда об этом не говорили, это было просто нечто вроде такой игры «на слабо»: никакого экстрима, вообще почти ничего, просто радость предъявления себя миру. Страшно и глупо делать это для всего мира, в одиночку — скучно, но вот для одной правильной подруги, да ещё и как бы «случайно заметившей»... И я сразу поняла, что и теперь, в двадцать один, игра продолжается: только закрылась дверь за хозяйкой съёмной комнатки, как Олеся одним движением стянула джинсы и трусики и повернулась ко мне уже так, с вопросом (вслух спросила «Ну что, переодеваемся — и на пляж?») — и память тела отозвалась мгновенно: юбку и трусы я стянула до колен раньше, чем успела ответить («Угу, вспомнить бы, куда я паковала купальник»).

...В двенадцать лет возможностей для игры такого рода даже у двух попугаек-неразлучниц всё же оказывается довольно мало. Началось это в бассейне, в тот год, когда родители (дружившие издавна домами и ставшие почти уже «общими») перевели нас из совсем малышового «Головастика» в «Спартак», где тренировались подростки и взрослые. Не то на нас повлияли перемены сами по себе, не то возможность регулярно видеть 17—18-летних, в каких мы только начинали превращаться, их тела и поведение, — но только всё началось с первой же тренировки. Началось совсем просто: мы стали тщательнее мыться в душе (в «малышовке» толпа визжащих девчонок проносилась через душевые, побрызгав на себя только для виду).

Стоя в кабинке вдвоём (кабинок вечно было меньше, чем моющихся, и «детей» просили группироваться), демонстративно тщательно намыливались — хихикая и толкаясь, роняя мочалки, заставая друг друга врасплох беспорядочным вращением холодного и горячего кранов — тем не менее, со взрослой методичностью тёрли себя мочалками и мыльными ладонями. Не слишком задерживались в промежности — просто там мыли так же тщательно, раздвигая ноги и слегка выпячивая лобок друг навстречу другу (позже стали с такой же тщательностью мыть выступившие конусы грудей, сходясь пальцами на напряжённых сосках).

Следующий этап игры начинался в раздевалке — украдкой поглядывая друг на дружку, одеваться начинали «сверху», примерно так: выходишь голая из душа, наскоро вытираешься, открываешь шкафчик, сразу натягиваешь футболку или майку (кто угодно скажет: в майке и без трусов — куда стыднее, чем совсем голой), потом аккуратно достаёшь и раскладываешь по скамейке остальную одежду, очень-очень тщательно разравниваешь полотенце, сворачиваешь и упаковываешь его вместе с купальником, если зима — натягиваешь длинный свитер (и, ощущая его прикосновение к голой попе и бёдрам, чувствуешь себя ещё голее), потом носки, и только потом — трусы, но только до колен («ой-ой-ой, забыла между ног хорошенько вытереть, как мама говорила» — показываешь ты всей позой, разворачиваешь полотенце, вытираешься, сворачиваешь полотенце), натягиваешь штаны до трусов, всё ещё висящих на коленях, садишься на лавочку, обуваешься, встаёшь, и только тогда одеваешься окончательно. Но, конечно, радость от этого потайного спектакля совсем не так остра, если Олеся заболела или уехала, и нет того, кто, одеваясь в том же порядком, украдкой взглядывает на тебя.

При этом, надо сказать, мы никогда не были друг для друга «сексуальными объектами» — не трогали, не дразнили, никогда не показывали себя без «повода», и уж конечно, никогда не обсуждали наши «похождения». Друг для дружки мы были, наверное, соучастниками в остром желании «показывания себя миру» — ну а по большому счёту, и были тем «миром», который готов был смотреть, и ему это не наскучивало. Другие женщины нас совершенно не интересовали — ни как зрители, ни как зрелища. (И «личная жизнь» моя складывалась потом вполне традиционно-гетеросексуально, у Олеси, наверное, тоже — не знаю, никогда с ней ничего близкого не обсуждали, про своих мальчиков, месячные, эпиляцию и прочие «интимные подробности» я выкладывала совсем другим подругам: только не в наши с Олесей долгие беседы — язвительно-мифологизированные, за общие годы накопившие отдельную лексику, мимику и символику.)

Ещё был летний лагерь, куда родители сослали нас после восьмого класса — вполне посредственный, унылый и бездарно организованный. Зато однажды, когда мы внезапно вернулись с пляжа вдвоём (остальных девочек отряда повезли на какую-то экскурсию, что ли?), Олеся, закрыв дверь, сняла мокрый купальник. И минут двадцать расхаживала голая по палате — «отвлекаясь» от одевания то на разговоры, то на поиски чистых трусов, то на выбор юбки покрасивее... Меня пронзило такое острое ощущение голого тела в огромной десятиместной комнате — её ощущение — что потом я ещё несколько дней корила себя за то, что переоделась в тот день на пляже, а больше такой возможности не представилось.

Зато я воспользовалась тем, что нам двоим, как старшим и тренированным, в порядке исключения разрешалось далеко заплывать без вожатых. Бултыхаясь возле буйка, демонстративно ухватилось за него рукой, в которой держала только что стянутый низ купальника («ой, кажется, верёвочка развязалась») и пять минут бултыхалась в метре от Олеси в одном «верхе», в идеально прозрачной воде...

...Прошло три года со времён нашей неразлучности (и лет пять, наверное, — с последней «игры») — и мы снова на море.

Продолжение на стр. 7.

Голосовать за историю и комментировать её »

Тихие игры (продолжение)

2009-09-18T16:17:05+04:00

Продолжение. Начало на стр. 6.

Этот первый день весь целиком ушёл на освоение пространства. Мы осваивали курортный городок — его немногочисленные, зато чистые и не слишком забитые пляжи, его кафешки с претензией на «этничность», его десяток обаятельных улочек. Мы осваивали здешнее море, круто спускающееся дно и хаос подводных камней. Мы осваивали заново искусство медленных долгих разговоров, восстанавливали общий словарь и умение спиной чувствовать выражение лица. Мы, уже превратившиеся в условных «взрослых», заново осваивали свою детскую игру.

...Дождавшись Олесиной очереди в раздевалку, я, не прерывая разговора, вошла вслед за ней. Всласть потолкавшись и похихикав в попытках устроиться вдвоём в жестяной загородке так, чтобы не слишком «развлечь» окружающих, мы со свежим и новым чувством отдались старой игре: одновременно, как по команде, сняли купальные трусики. Я сразу стала развязывать верх купальника, Олеся — копаться в пакете с одеждой. Я развязала купальник и оставила его болтаться на шее, Олеся достала блузку и лифчик из пакета и аккуратно повесила их на край раздевалки.

Я тщательно вытерлась нашим общим полотенцем и передала его ей. Она сняла верх купальника и стала вытираться. Первый раз за последние годы — если не считать сумбурного утреннего переодевания в полутёмной комнате, смущённо отвернувшись после первого сильно импульса, — я видела её голой, и удивилась продолжающейся с подростковых времён схожести наших тел. Только соски у неё чуть поменьше и потемнее моих, а лобок — выбрит почти весь, оставляя только две узкие полоски в форме буквы V, так коротко подстриженные, что казались нарисованными (у меня — только слегка подстрижено и подбрито «под купальник»). Задумчиво шаря в сумке, я всматривалась в Олесю. Олеся в то же время со странной ласковой улыбкой всматривалась в меня.

Оставаясь голой, я свернула оба купальника и закатала их в полотенце; Олеся тем временем уже застегнула лифчик и стояла в расстёгнутой блузке, всё ещё без ничего «внизу». Я, чувствуя прежний «соревновательный азарт», демонстративно вернула свой бюстгальтер в сумку и натянула футболку на голое тело. Олеся ухмыльнулась — поймала подачу (говорилось же всё это время без умолку, о чём-то совсем отвлечённом, вроде выбора продуктов на обед) — достала из своего пакета юбку и трусики, потом трусики тем же жестом вернула в пакет, а широкую юбку до колен обернула и застегнула вокруг голых бёдер. Я оставила трусики в сумке, и натянула юбку-шорты на голое тело, так что в результате этот раунд я выиграла — снимать уже одетый лифчик Олеся всё же не стала: это было бы против негласного правила «так само получилось» (хотя, забегая вперёд, в следующие дни мы потихоньку решались это правило нарушать).

Дома Олеся немедленно и с видимым удовольствием разделась и отправилась в душ (к счастью, в последнее время крымские домохозяева стараются пристроить личный санузел-кладовку к любой съёмной сараюшке, так что вместо общественного «летнего душа» во дворе мы были осчастливлены вполне личной душевой кабинкой с водонагревателем, не говоря о прочих удобствах).

«...инай ...ама!» — крикнула мне Олеся, едва слышимая сквозь дверь и звук льющейся воды. «Что-что?» — я открыла дверь (она не задвигала створки кабинки, и я видела её в метре от себя, с зажмуренными от удовольствия глазами, подставляющую горло и грудь под широкий разбрызгиватель душа). «Говорю, обед не начинай готовить сама!» — «Угу».

«...оре ...его!» — «Что-что?» (опять сунувшись за дверь) — «А море тут ничего!» — «Угу». — В результате, после третьей попытки пообщаться, я просто притащила табуретку, уселась в проёме двери и болтала обо всём с голой Олесей, радостно отфыркивающейся от бьющих в неё струек. Было это так здорово, так естественно, что и я тоже не стала закрывать кабинку и даже не удивилась, когда Олеся, слегка промокнув тело полотенцем, бросила его на ту же табуретку и уселась верхом, так что я (наверное, первый раз в жизни) увидела вблизи её немножко раскрытые и идеально эпилированные половые губы, клитор и всё-всё, получив очередную возможность удивиться, насколько одинаковы наши тела, но оставив это наблюдение при себе.

Я вымылась, мы оделись (потом оказалось — в последний раз были одетыми дома), сготовили «холостяцкий», но не без выдумки, обед, валялись на кроватях, пережидая жару, то с книжками, то подрёмывая, то вдруг возвращаясь к утренним странным старинным беседам — в общем, отдыхая от дороги, провалялись до самого вечера, купаться уже не пошли, зато нашли прекрасную кафешку, стоявшую почти в кромке прибоя, и за пару часов весело и храбро уговорили бутылку вина.

Мне с ней было — потрясающе легко. Такая особая смесь, которой нигде не найдёшь больше, ни с кем, никогда: смесь бытовой лёгкости (в выборе кафешек, еды, вина, времени купания и сна), правильных и важных разговоров, и — острого, сладкого, напряжённого ожидания чего-то. Мы никогда этого не обсуждали, но я знаю, что ей со мной было — точно так же.

Вечером, лёжа в постели (уже после того, как еле видя друг друга в темноте, не задумываясь, сняли всё перед сном, после последнего ленивого обмена впечатлениями про сегодня и планами на завтра) я внимательно вслушивалась в пространство ночной комнаты, всё думая — правда ли я слышу ритмичное шуршание Олесиного покрывала и её участившееся дыхание, или мне только кажется; всё думая — заметила ли она ритмичное шуршание моего покрывала и моё участившееся дыхание, и стоит ли стараться всё это скрыть, или как? Один очень короткий стон на границе сна мне уже точно почудился: я даже не знаю, кому он принадлежал.

Мне приснилось огромное поле от горизонта до горизонта, раннее летнее утро, сладкая прохлада и особая прозрачность этого утра. Мы с Олесей медленно и молча шли по этому полю — абсолютно голые, от горизонта до горизонта.

Окончание на стр. 8.

Голосовать за историю и комментировать её »

Тихие игры (окончание)

2009-09-18T16:37:05+04:00

Окончание. Начало на стр. 6, стр. 7.

Вся следующая неделя вспоминается с трудом. Так выглядит сильно пересвеченная фотография: большинство цветовых пятен превращаются в чистое белое сияние.

Начиная со следующего дня, разговоры наши стали уже не просто «восстановлением общего языка» — мы делили и сверяли картины мира, и как бы заново узнавали историю ближайшего человека, не обходя никаких тем. Вот эти разговоры, вино в кафешках и на вечернем мысе у маяка, случайный джаз-бэнд, обнаружившийся на набережной только в один выходной, прошлогодние голливудские блокбастеры в летнем кинотеатре — всё было правильным и по-своему очень важным.

Но всё забивало сладкое острое чувство, которое давала наша «игра», чувство поиска и ожидания случайно-неприличных моментов, постоянно крутящиеся в голове попытки придумать ещё новые, неиспробованные варианты.

Мы совсем перестали одеваться дома: поспешность, с которой избавлялись от «тряпок, в которых жарко», лишь только закроется дверь, была почти комической, а нарочитая свобода и широта перемещений и поз — потрясающей. Ленивое потягивание в кровати со сброшенным одеялом, постоянное сидение по-турецки на пледе, брошенном на пол, за обедом и послеобеденными картами, даже утренняя зарядка (которой никогда в жизни не уделяли раньше внимания) — как постоянные попытки подставить как можно больше тела под солнечные лучи.

Возвратившись днём с моря, мы проводили в душе по полчаса, словно бы не соль смывали, а угольную пыль по возвращению из забоя. Под внимательным взглядом сидящей в двери, стоящая под душем намыливалась тремя видами мыла — для лица (пока руки закрывают лицо от потока воды, ничего не видно, везде вода, чувствуешь себя максимально напоказ), обычное для тела, интимное мыло. Безбожно расходуя пенку для бритья, тщательно проводили бритвой по ещё гладкой коже. Хотя вот, да — это у Олеси сбривать было совсем нечего, а я каждый день чуть сужала треугольник на лобке, и за несколько дней как-то вдруг, в первый раз с подросткового возраста (в ту неделю много чего происходило — в первый) оказалась совсем голой там. Это было очень здорово на ощупь, и потрясающе неприлично на вид.

...И постоянный жадный поиск чего-то ещё. Это у меня хватило смелости пару вечеров — когда ложились спать совсем поздно — «забыть вывесить купальник на просушку» и выскакивать из постели на веранду голой, впитывая всей кожей напряжённые взгляды тёмных соседских окон. Это Олеся «забыла дома юбку» (мы вообще стали как-то удивительно забывчивы — неужели морской воздух так действует на молодой организм?) и весь вечер гуляла, обернув вокруг бёдер наше большое полотенце. Когда полотенце начинало сползать, и она, отвернувшись от всех — ко мне, быстро распахивала его во всю ширь и снова запахивала, закрепив потуже, — у меня останавливалось сердце, и ещё несколько минут продолжались проблемы с дыханием. Но это всё уже были штуки на грани фола: нам совсем не улыбались проблемы с окружающими, они в этом спектакле были — статисты, они должны были делать остроту ощущения себя живой острее, но не видеть ни-че-го.

...И ещё эти ночи. Кровати стояли вдоль одной из стен, одна за другой, мои ноги — к Олесиной голове, так что мне видно было только прямоугольник подушки, вмятый по центру её тёмной макушкой. Но на третью ночь Олеся сообразила — «чтобы удобнее болтать перед сном» — развернуться в другую сторону, мы лежали ногами к ногам, и когда разговоры закончились (а луна заглянула в наше окно), я вполне отчётливо увидела, как под тонкой простынёй поднимаются и раздвигаются её колени. Потом, постепенно, но довольно быстро, простыня сползла с неё и упала на пол.

Ни до, ни после того лета я не видела, как мастурбирует другая женщина. В лунной белизне видны были только очертания её бёдер и рук, но я снова поразилась, насколько мы одинаковые: точно также она сначала быстро и резко тёрла клитор, а потом, когда возбуждение становилось невозможно удерживать, прижимала ноги к груди, охватывала их руками и входила в себя двумя пальцами на полную их длину, дальше уже только коротко двигая пальцами там, в глубине. Она даже точно так же в оргазме заваливалась на бок, совсем сжимаясь в клубок, пережидающий этот взрыв. Я поняла, что она тоже должна знать, насколько мы похожи — и со следующей ночи и сама стала «ронять» простыню.

...Простой процесс переодевания в пляжных раздевалках превратился в небольшие оргии — но только по уровню внутреннего напряжения и болезненного кайфа: мы по-прежнему быстро обнажались и медленно скрывали себя, почти в толпе, отделённые тонкой жестяной загородкой от очереди (вероятно, негодующих на нашу медлительность) купальщиков. Не больше, чем просто переодеваться рядом.

Но правило «не замечать происходящего случайно» постепенно сдавало свои позиции. В разговорах-о-мире мы уже не избегали и интимных подробностей (хотя при этом — ни разу! — не говорили о собственно «игре»), в долгих прогулках — могли среди прочего со смехом обменяться впечатлением об ощущении прохладного вечернего сквозняка под юбкой (при этом — я уверена, обе — ощущали, что прохладность его становится тем заметнее, чем сильнее намокает и раскрывается всё).

Перестали стесняться «документальных свидетельств» своего отдыха, так что помимо видов набережной и местных считанных достопримечательностей я увезла на карточке фотоаппарата сотни других фото, например бытовые снимки нашей комнаты и её неодетых обитателей. Олеся умудрилась пару раз щёлкнуть меня то в раздевалке, то в душе, а сама, на некоторых фотографиях с набережной и других улочек, со смеющимся лицом задирает юбку так, что «видны трусы» (их отсутствие). Плюс ещё некоторое количество «непреднамеренно неприличных» фотографий (например, та, где я сижу на диванчике в чайхане, обхватив колени и уложив на них подбородок — при том, что из одежды на мне был только короткий сарафан, и я уже успела сбрить все волосы между ног).

Ближе всего к серьёзному переходу границ игры мы были, кажется, в последний вечер (отъезд — на следующий день после обеда). Весь день шёл тёплый дождь, и мы одни купались под этим дождём, а вечером внезапно безбожно напились. Потом чуть не полночи сидели у моря, «проветривались», дождь был слишком тёплый, чтобы протрезвлять, в море лезть не решились. В конце концов вернулись-таки домой, но уже расстелив постель, Олеся пожаловалась: «душно» — и вот, глубокой ночью стояли на веранде посреди двора, голые, нас заливал всё тот же дождь, молчали, смотрели друг на друга: лицом к лицу, мои соски в сантиметре от её сосков.

Утром проснулись поздно — солнечно, похмелья нет, но настроение у меня как-то упало: кончался отпуск, кончалось лето, кончалась наша игра. Острое ожидание чего-то пропало, и возвратилось только один раз: мы вернулись с пляжа, я быстро и невнимательно ополоснулась и даже не осталась «составить компанию» — не закрывая дверь, отправилась собирать вещи. И всё же переоценила степень своего равнодушия: все мои маршруты по комнате пролегали мимо этой двери, и я видела, как Олеся тщательно, словно не замечая моего отсутствия, выполняет обычный ритуал — намыливается, смывает мыло, берёт другое...

«А здорово было, правда?» — спросила она наконец. Я подошла и стала в дверном проёме — она вертела в руках снятый с держалки душ. «Да, здорово: море хорошее, жильё дешёвое» — «Я не только про это» — спокойно ответила она, поставила одну ногу на бортик кабинки, и я увидела, что она открутила с душа разбрызгиватель — «В конце концов, мы же друг у друга одни такие». Так мы и стояли — я в дверях, она в кабинке, направив поток воды на клитор, — и заново болтали обо всём, всём — пока она не содрогнулась, сжав шланг душа обеими ногами и чуть не упав на пол.

...На вокзале родного города мы расставались у маршруток: она потрогала приоткрытыми губами уголок моего рта и сказала только: «счастливо».

Голосовать за историю и комментировать её »

Только ртом

2009-10-02T22:31:23+04:00

Дорогая Маша! Если бы мы с тобой вдруг и встретились, то на какой-нибудь автостраде в пустыне, в американской прерии, нигде, in the middle of nowhere, как они говорят. А раз так — всё и закончилось бы через сколько-то дней, неделю спустя, месяц спустя, когда ты не захотела больше меня видеть.

В тот день, когда всё закончится — на той же автостраде, в той же машине, такой раздолбанной, что похожа на съёмочный реквизит — моя рука первый раз окажется у тебя между ног. Будет так: ты просто снимешь с руля мою правую руку на скорости 60 миль в час, поднимешь юбку (какую юбку? ты не носишь юбок! в тот день мы оба будем странно одеты), положишь мои пальцы себе между ног, поверх шёлковых «праздничных» трусиков. Мой средний палец ляжет точно посредине, где материя немного вмялась, и я сразу вомну её ещё сильнее, концом пальца вдавлю эту материю в тебя — от злости и неожиданности, от понимания, что шёлк мокрый, вот так я первый раз потрогаю тебя руками.

(А до того — только ртом. Это ты так решишь, милая Маша, в тот самый первый день, когда твоя машина подберёт меня на этой безнадёжной трассе. Мы будем незнакомы, но быстро сойдёмся — скрываемся от властей, не в порядке документы, нелегальные иммигранты, неплательщики налогов, преступные элементы, Бонни и Клайд в этом middle of nowhere. И в том дешёвом мотеле ты будешь стоять, глядя в окно, со страхом, с ожиданием, со скукой — вдруг расстегнёшь широкие «армейские» штаны, стряхнёшь с бёдер, переступишь одной ногой, расставишь ноги пошире, прогнёшься в спине, под задравшейся рубахой я увижу голые ягодицы, прогнёшься ещё — увижу нижний край раскрывшихся губ, в полутьме — силуэт твоей п..., вид сзади.

И я не сделаю ничего иного, как опущусь коленями между твоих расставленных ступней, раскрою рот, нижней губой коснувшись всего это скользкого нежного рельефа, верхней — перемычки между влагалищем и анусом, языком войду в тебя. Перебирая губами, до боли выставляя немеющий язык, до синяков сжимая твои ноги выше коленей, буду сидеть почти неподвижный, пока не почувствую, как вход раскрывается шире, шире — и вдруг начинает сужаться, пульсировать, сжимать мой язык. Ты же не издашь не звука, не изменишь позы — когда я встану, увижу, что ты лежишь грудью на подоконнике и отражаешь фары ночных машин невидящими глазами.)

А в тот день, когда всё закончится, я не остановлю машину, и буду грубее, чем мог бы. Буду упрямо двигать пальцем, погружая его в тебя, этот палец, обтянутый тканью. Потом обхвачу полоску трусов и на секунду сожму в кулаке, «дай я сниму», ты скажешь, снимай, снимай, ты не успеешь снять их и до колен, а мой средний палец уже будет в тебе, так глубоко, как только можно, так глубоко, что костяшки других вдавятся в промежность, в половые губы, наверное, больно. Но ты скажешь «ещё один палец» и продолжишь смотреть вперёд. Пристегнёшься. Я войду в тебя средним и указательным, теперь не сразу, теперь медленнее — за этот единственный раз можно запомнить всё, что я столько раз видел, все, во что впивался жадным ртом.

(Ты тоже будешь жадная, но только ртом. Утром, выйдя из мотеля, я сяду за руль твоей машины, мы сговоримся вести по очереди. В середине дня, когда остановимся перекусить, съедем с трассы в какой-то кустарник, ты обойдёшь машину раньше, чем я заглушу двигатель, откроешь водительскую дверь, укажешь пальцем на мою ширинку: «можно?» И пока оба смеёмся, расстегнёшь её, сдвинешь трусы и коснёшься губами ещё вялого члена. Всё остальное только ртом — обхватишь мягкими губами головку, помнёшь, тронешь языком, пока член не распрямится тебе навстречу, а потом медленно, мерно будешь двигать головой вверх-вниз, иногда останавливаясь и катая головку во рту. Это продолжится недолго, и ты не отстранишься, часть проглотишь, остальное стечёт из твоих губ на расстёгнутые штаны и водительское сиденье.

А в остальном мы скорее будем случайные сообщники, чем любовники. Сложим вместе свои скудные неправедно нажитые доллары, по молчаливому уговору станем избегать полицейских и крупных городов, придумаем свой условный язык, чтобы пользоваться им при посторонних — в придорожных кафе и мотелях. Никаких вопросов о прошлом. Только ртом — говорить, целовать, сосать, лизать, уметь, делать.)

А в тот день, когда всё закончится, я в первый раз пальцами узнаю, насколько мокрой ты бываешь, когда твоя смазка НЕ смешивается с моей слюной. В тот день я впервые пройду путь в тебя до конца, до упора, сначала двумя пальцами, потом ты снова скажешь «ещё один», войдут и три, большой палец положу на клитор, оттопыренным мизинцем почти дотянусь до ануса, и тремя пальцам буду переживать всё так сильно и глубоко, что рука начнёт неметь, что скорость вырастет до 70, 80, 90 миль, ты станешь нервно оглядываться на проезжающие машины: не попасться бы полицейским, нервно ёрзать будешь на моих пальцах, приговаривать «давай, глубже, глубже», а раньше-то ничего не говорила и никогда не пускала мои руки выше середины бёдер.

(Один раз из-за этого ты просто наступишь мне на руку. Мы тогда будем сидеть, полуголые или голые, в какой-нибудь кирпичной развалюхе, будке, сторожке недалеко от реки, ждать пока высохнет вся одежда, постиранная разом. У нас будет, как в кино или в рассказе, вино, сыр, хлеб, колбаса. В твоём кассетнике, таком же древнем, как машина — чёооорный тягууучий блюз, и ты, такая гибкая голая на фоне красного крошащегося кирпича, так странно медленно танцуешь, что сама похожа на негритянку, на мулатку, на испанку. Но когда ты начнёшь танцевать прямо надо мной, полулежащим у стены, я только в этот раз не удержусь и потяну руку туда, в нестриженные волосы, уже раскрывшиеся набухшим розовым, красным. Не дотянусь: ты одной ногой, прямо пяткой, задрав её неправдоподобно высоко, прижмёшь мою кисть к полу, станешь в ладонь всем весом, так что что-то хрустнет и много недель мизинец и безымянный не смогут полностью согнуться.

Придавишь мне руку, повернёшься, сядешь над моим лицом, я чуть не зубами вопьюсь в твою п..., буду резок, сильно сжимать клитор губами, забираться языком в анус — но ты позволишь мне всё, всё только ртом, сама же, лёгшая на меня, подставившая всё своё и вобравшая в рот только кончик моего члена, будешь нарочито нежна и медленна. И всё равно в этот раз мы кончим вместе.)

А вот в день, когда всё закончится, от моих пальцев ты не кончишь. Может быть, не хватит всего пяти секунд — тех пяти секунд до удара в дерево, когда я успею выдернуть из тебя пальцы и вцепиться в руль.

Мы очнёмся довольно быстро — нас спасут пристёгнутые ремни, общая прочность твоего рыдвана и кусты, сквозь которые он тормозил, съехав с обочины. И вот, дорогая Маша, тогда ты скажешь: «давай, войди в меня», не отстёгивая ремень, повернёшься на бок и прижмёшь нижнюю ногу к груди, а верхнюю устремишь коленом в потолок — так что когда я с трудом переберусь поближе, и без всяких других прикосновений ткну х... прямо в тебя, на всю длину — ступня одной ноги упрётся мне в живот, а другой — станет на бедро.

И это, милая Маша, будет самый странный трах в твоей жизни, могу поручиться. Болезненно охая от множества синяков и порезов, пытаясь хоть как-то пристроить тела в груде стынущего металла, мы слипнемся так крепко, что я не смогу выходить из тебя ни на сантиметр, и мы будем, как борцы, как врач и больной, как маньяки, дышать друг другу в уши, покачивать бёдрами и сдавливать руки крепче, крепче, почти ломая рёбра, позвоночник, таз. И всё же, родная моя Маша, ты сумеешь отстраниться от меня за секунду до того, как расширятся твои глаза и лёгкие сделают самый глубокий вдох. Ты сумеешь протиснуть между нами руку и сжать в горсти — я почувствую — свой лобок, волосы, половые губы, клитор, основание моего члена.

Сжать, застыть, вдохнуть весь оставшийся в машине воздух — и кончать-кончать-кончать-КОНЧАТЬ, с ненавистью глядя мне в лицо. И я ещё не успею кончить (хотя в этот раз не выйду, не успокоюсь, пока не оставлю всю эту злость внутри тебя), я не успею кончить до того, как ты захочешь никогда меня больше не видеть.

Голосовать за историю и комментировать её »

Утро и чай

2010-02-05T01:15:45+03:00

— Сними трусики, — попросил Саша, когда чайник закипел: я потянулась за заваркой и футболка задралась.

А это было утро, не очень раннее, но вчера много выпили, поздно легли, и сейчас сидели вдвоём на кухне, ленивые, полуодетые, он в джинсах, я в трусах и длинной «спальной» футболке, вчерашние гости ещё спали в дальней комнате.

— Сейчас проснётся, а я тут с голым задом.

Я протянула ему эти старые домашние трусики, которые он сам же и покупал мне когда-то очень давно. Железный ободок табуретки неприятно холодил, и задрала ноги, поставила ему на бёдра, пока он накладывал заварку в чайник. Потом молча сидели, боком к столу, лицом друг к другу, Он раздвинул колени, и мои ноги, стоявшие на его, раздвинулись. Он просто смотрел под футболку, а я даже немножко лениво и неохотно чувствовала, как всё под его взглядом раскрывается.

Но вообще-то мне скорее нравилось это ощущение — чего бы он ни захотел, я смогу. Просто выставиться ему навстречу ленивым тихим утром, в ожидании, пока чай заварится. Или встать перед ним, «ноги на ширине плеч», а он водит руками под футболкой, по спине и ягодицам, по ногам, потом по ногам вверх, по внутренней стороне бёдер, почти касается входа, опять по ягодицам, и вдруг остановился.

Я открыла глаза. В дверном проёме стоял Ваня, сонный, тёплый Ваня, тоже в одних джинсах, да и то кое-как застёгнутых, стоял и смущённо улыбался.

И вот очень как-то было глупо: что нам, смущаться его? После десяти лет дружбы и всех возможных приключений — и в обезьяннике как-то сидели, и на нудистском пляже бывали, и ехали срочно на внезапную свадьбу, и в сауне бывали... При том, что и я, и Сашка, и Иван были из тех, кто любил смеяться над всеми условностями и правилами. Пока не попали в эту комичную ситуацию.

— Чаю хош? — спросил Саша, и, не дожидаясь ответа, стал разливать сразу по трём чашкам. Довольно неуклюже, потому что правая рука оставалась под моей футболкой. А движения этой руки стали менее плавными — почти грубо он сжал в горсти мою левую грудь.

Табуреток было только две, так что я просто развернулась и плюхнулась к Сашке на колени, а Ваня, с трудом сдерживаясь от смеха, уселся напротив и отхлебнул чай. «Выспался?» «Да не очень. Но готов продолжать.» «Сейчас пойдём гулять по городу.» — обратно в Питер гостям было только послезавтра, а сегодня — 3-е января, снега по уши, и никаких дел целый день! Нахальная сашкина рука бродила по моему животу, так что футболка задралась почти до груди, и Ваня не знал, куда девать глаза — совсем уж пялиться как-то неприлично, а делать вид, что я ему совсем неинтересна — просто невежливо.

Саша опустил ладонь ниже и растопырил пальцы, раздвинув мои сомкнутые бёдра. Ваня поперхнулся чаем; Саша опустил руку совсем низко и от промежности двинулся вверх, чуть погрузил два пальца в совсем раскрытый уже вход, но не задержался, а повёл пальцы вверх — по малым губам, пропустил между пальцев клитор и вернулся к нему. Я поняла, чего мне хочется сейчас, в тот момент когда Ваня не выдержал неопределённого кухонного напряжения и стал неохотно подниматься с табуретки «ну, не буду вам мешать».

— Дурик! — наклонившись вперёд, я ласково чмокнула его в нос и следующим движением задрала футболку и стащила её. Прогнулась вперёд — и всем телом устремилась к ним обоим: в Сашу упёрлась задом и раздвинутыми бёдрами, а в Ванину сторону нахально выставила грудь, набухла сосками.

Оба они были умницы, мои старые добрые друзья и мужчины: почти одновременно Ванины руки легли на мои груди, а Сашка просунул под меня ладонь и расстегнул ширинку. Дальше мне уже тяжело вспоминать по порядку, запомнилось только, как им обоим неловко было: как Саша пытался скрытно достать член из джинсов, и как их руки старательно не соприкасались на моём теле. Кажется, даже не потому, что им было бы противно коснуться друг друга, а из какой-то деликатности, стремления не помешать.

Меня как бы разделили, провели границу между «верхней Олей» и «нижней Олей»: Сашка был во мне, я покачивалась на нём, его руки одновременно забирались между пальцев ног, вибрировали на клиторе, поддерживали меня под колени, чтобы не соскользнула — а с Ваней я непрерывно целовалась, его руки бродили по позвоночнику (но только до поясницы), мяли грудь, сжимали соски, потом на грудь спустились его губы, а я прижималась к его затылку, упиралась ягодицами в сашин живот и мечтала, мечтала.... Мечтала наклониться к Ване, расстегнуть его ширинку и упереться макушкой в его живот. Или о том, что — говорят, когда в тебя проникают двое одновременно, это совершенно неземное ощущение (притом, что с Сашей мы с анальным сексом экспериментировали совсем мало, и я не уверена, что мне это нравится).

Это было, наверное, долго. Много минут — это долго для такой странной ситуации: твой мужчина крепко держит тебя за бёдра и входит, входит, входит, а другой мужчина гладит, и обнимает, и целует, и прижимает к себе. Прижимал так уверенно-нежно, что когда Сашка стряхнул меня с себя — про презервативы, конечно, никто не думал, я оказалась просто стоящей у Вани в объятиях, стоящей, он тоже вскочил со своей табуретки, уронил чашку, когда меня накрыло самым сладким, я сжала бёдра и глупо замычала и чуть не упала, и я не я буду, если в тот же момент Ванечкины джинсы не стали мокрыми спереди, где он прижался к моему животу сверх-твёдрым членом.

Скрипнула неплотно прикрытая дверь кухни. Это наконец-то проснулась и пришла за чаем Анька, Ванина жена, в полупрозрачной рубашке на голое тело.

Голосовать за историю и комментировать её »

* * * («…и тогда нужно взять краски…»)

2010-02-14T23:21:05+03:00

…и тогда нужно взять краски. Если он захочет тебя другую. Слушай. Акварель подойдет. Гуашь тоже можно, но она, когда высыхает, иногда так неприятно стягивается, покрывается трещинками. В общем, на любителя. Я акварель люблю. И смотри вот. Беру краски. А у него камера в руках. Всё: руки заняты. Руками ничего трогать нельзя. А то не получится. Есть только ты, краски и колонок. Он мягкий. А тот, который с камерой, он вроде и не с тобой, а где-то далеко. Теперь – рисуй.

Нарисуй себе вторые глаза. На веках. Или на животе. Ты свои настоящие глаза прикроешь, а эти, другие на него смотрят. Ты же на своем теле другую себя рисуешь. А ты другая – это и не человек вовсе. Вот с ней он и будет любовью заниматься, она на него смотреть будет. Там за камерой. Щелк. У нее глаза на животе. Между ног, кстати, тоже можно. Только один. Щелк. Но лучше не торопиться. Щелк-щелк. Изнутри себя разрисуешь позже. Очень важно, но позже. Сначала глаза.

Теперь рисуй на запястьях. Щелк. Темно-красным несколько линий. Они потянутся вверх, по предплечьям, по плечам, удавкой вокруг шеи и спустятся на грудь. Щелк. Не позволяй ему подходить. Спугнет ведь. Щелк. Соски надо накрасить. Грубо, размазывая вокруг. Щелк. У другой соски не такие как у тебя. Она ими трогает. Это ее руки. Нет, не так, щупальца. Не смейся. Щелк.

Живот…. Ох живот… Щелк, щелк. Живот он ведь и есть ты другая. Дави на колонок, вдавливай в свою мякоть. Можно чтоб больно. Щелк. Потом краску берешь… Знаешь, акварель в таких маленьких коробочках. Хорошо смешиваешь с водой и выливаешь из коробочки в ямку пупа. Так чтоб совсем его не стало. Тут озеро. Щелк. Тут в тебе озеро… Ты потянешься всполоснуть кисть, а из озера потечет как раз туда. Щелк. И ты иди туда.

Теперь важно: твое «внутри» — это ее «снаружи». Эти узоры ты не увидишь. Но старайся. Сначала выкрась клитор. Щелк. От него дорожка… нет, пока не внутрь, оббежала вокруг, покрасила губы. Теперь – можно. Щелк.

Погоди. Это не все. Бери нитки. Шерстяные, такие которые хорошо воду впитывают. Окуни моток в банку с водой, в которой ты кисти мыла. У меня она обычно розовая получается. Так… Щелк. Крючок… Щелк.

…Да, крючок, обычный, которым носки вяжут. Потолще. Вязать умеешь? Значит, вяжи себя. И ее. В несколько петель обвяжи щиколотки, потом вокруг коленей. Растягивай петли пошире. Это шаманство, а не кружок «Умелые руки». Вокруг себя вязать не очень легко. Но если не задумываться, то все получается само собой. Руки, пальцы. Так надо. Ее ведь нелегко удержать.

То, что от мотка осталось, надо спрятать. Ты знаешь — куда. Да, именно туда. Все.

Теперь вы ее выманили. Ей никуда не деться. Теперь пусть ее берет. Щелк. Камеру в сторону. Впрочем, и ты ее бери. Чего уж там.

Голосовать за историю и комментировать её »

Глубокая нежность

2011-03-23T03:03:14+03:00

Была глубокая ночь, и мы, обнявшись, лежали на диване: нагишом, уснули прямо так, не успев до конца разобрать нашу кровать, один за другим, синхронно дышали в шёлковой, какой-то дымчатой тьме; расплавленный медный свет полосками проникал в комнату сквозь плотно сомкнутые шторы и падал на пол, проникал в приоткрытую щель двери. В какой-то момент мы, видимо, оба проснулись, но ты — чуть раньше, и поэтому слегка навалился на меня, лёжа сзади, обнимая одной рукой мой раскалённый живот, а второй поглаживал и щекотал низ живота, а потом, еле заметно, когда я вздохнула в полусне и чуть откинула голову назад, скользнул вниз и накрыл горячей ладонью промежность, средним пальцем надавив на мой клитор, а кончик его опустив в самое влажное естество, потёрся ниже и проникнул вглубь, так что я раскрыла рот и не смогла сдержать вырвавшийся вздох, просыпаясь от невероятных ощущений, оттого что почувствовала твои ловкие, юркие пальцы в себе, внутри, а ты придавил меня ещё чуть сильнее, тяжело, но размеренно дыша прямо над правым ухом, пока я, закрыв глаза и обнимая твои руки, не содрогнулась наконец в едином спазме, не выдохнула, не расслабилась, за одну секунду обмякнув у тебя в объятиях. Ты прижал меня к себе ещё крепче и прошептал, так громко, весомо и ясно, прямо в ухо: я люблю тебя.

А потом, оправившись от неожиданного, но неминуемого, мы сидели на подоконнике нагие, друг напротив друга, переплетя щиколотки, глядели в окно.

Мы зажгли свечи на белом комоде в противоположном конце комнаты с двумя выходами — левый в коридор и на кухню, правый — в маленькую уютную ванную и шкаф, распахнули окно, из которого едва-едва веяло уже по-зимнему пахнущей прохладой, я нагая села сверху на тебя, положив руки на плечи, а ты слегка откинул голову назад и глядел на меня, положив руки на мои бёдра — твои длинные музыкальные пальцы мягко, но решительно сжали их, — и я начала медленно двигаться, стараясь заполнить себя тобой с каждым движением, каждым приседанием и испытывая невероятную, невыносимую тягу к тебе, приподнимаясь, мне так хотелось быть с тобой одним целым, быть внутри тебя также, как ты в тот момент был во мне, ещё больше, ещё глубже, ещё сильнее — замереть и почувствовать каждой клеточкой организма тебя, слушать твоё дыхание и биение сердца в нескольких сантиметрах от моего собственного, и как раз в тот момент наивысшего пика, когда нас обоих накрыл оргазм, где-то за окном вспыхнули огни фейерверка, ты видел их в отражении стекла открытого окна, а я впилась пальцами в твои плечи, прогнулась и громко, протяжно взвыла, ощущая, как ты наполняешь меня до краёв, до невозможности, до самого немогу.

Голосовать за историю и комментировать её »